Екатерина О. kakoeoblako

Разучите сентиментальность без смайликов и иронии.
следовать
kakoeoblako
В маленькой комнате человек лежал под одеялом.
Человека было совсем немного,
а одеяло по-матерински пышно пыталось скрывать его худобу и малость.

- Уведите собаку со взлётной полосы, уведите собаку со взлётной полосы, уведите! - с надрывом,
тонким сипящим голосом, просил человек.

Если бы нужно было выучить трагический русский язык актёру в одно предложение,
ему стоило бы находиться в этой комнате, нет, не в больнице, не в хосписе,
а именно в этой комнате, где лежал уже несколько лет старик.

Его тело, негодное к жизни, лишь к жизнедеятельности,
его разум, скользящий по поверхности в том умопомрачительном полёте,
что дан лишь пьяным и умалишённым.
Его разум, что так отчаянно пытался транслировать звуки,
лишь случайно складывавшиеся в предложение,
и он повторял их снова и снова,эти букво-звуки,
интуитивно понимая, что это тот самый язык,
на котором он раньше думал, а сейчас лишь говорит.

В маленькой комнате был июнь.
Тот невыносимый июнь Петербурга, что ,кажется,
объясняет жестокость писателей Латинской Америки.
Влажно и душно одновременно. Окно открыто, но свежести нет.
Свежести не будет, даже
если открыть не ставню, а вырубить окно во всю стену.
Воздух замер, как в пресс-папье и солнце медленно плыло, издеваясь
над убогой обстановкой квадратных метров, приравненных в жилищной стоимости
к славному городу Парижу.
Видал ли дед Париж? Хоть на фотографиях, хоть в словах Ремарка? Видал ли дед Париж?

Сегодня глаза его уже почти не видели, слух его был слаб, обоняние и вовсе отказало,
будто это то самое чувство, что отказывает из благоговения перед дряхлостью,
потому что ни один человек не вынес бы запаха собственного старого тела.
Так как пахнет старик, не пахнет ни один загадивший подгузник младенец,
ни много суток пьющий алкаш, утопающий сладостно в своих испражнениях,
ни немытый бродяга, что впитал с удовольствием всю прогнившую пищу и
сладость теплого угла у батареи в подъезде,
ни одинокая женщина, что растворяется в душном,
аммиачном мире десятков не нуждавшихся в ней котов и кошек. Кошек и котов.

Тело отказывалось принимать пищу, старик весил от силы килограмм сорок.

- Уведите собаку со взлётной полосы, - умолял он сочащиеся цветом пятна,
что плясали вокруг него с неизъяснимым гулом.

В комнате танцевали разговором вовсе не пятна, а двое мужчин,
один - родственного образца, другой - врачебного.
Они все втроем не могли глядеть друг на друга ясно,
шесть пар глаз были наполненны незрячестью.
Каждый - своей.
У того, что называл себя врачом была незрячесть сердца,
да еще и аллергия. Он чихал, уже почти не извиняясь,
умудряясь дежурное "Простите" втиснуть между зудящим вдохом и сладостным залпом.
Врач был милосерден, но весьма глуп.

Тот, что был близок, что много лет отчаянно пытался сдержать
невеликими, бытовыми подвигами деда от неразумной смерти.
Он хотел поговорить с ним, много лет он так хотел поговорить с ним.
Впервые, в тот день, когда пришел врач он услышал эту фразу про собаку.
И это была история. Целая история, что рассказывал ему дед.
Он опустил глаза, сначала левый, а потом правый, разглядывая пол.
А потом поднял из вместе, он понял, что его сухие глаза стали наполняться
слезами.

В сознании старика раздался вой "Мессершмидта".
- Он не узнает вас. Он не узнает вас. Вам нужно оформить опекунство,- говорил врач.
Голос врача не был похож на самолёт. Врач тоже не был похож на самолёт.

- А? Что?- глупо и счастливо улыбался внук.

Он варил картошку, он делал пюре, он сливал первую воду от закипевшей гречки,
потому что гречка - очень грязная крупа, а его дед и так наелся грязи.
Он познакомился с телом старого мужчины, он перестал бояться его почти атрофировавшихся мышц,
и залитых будто молоком или самогонкой глаз, и нежно-дряблой кожи, и даже сморщившихся гениталий,
что внушают ужас.
"По образу и подобию...Нет, быть такого не может, я не похож, я не буду никогда таким,
со мной не случится старость, я не хочу, мне страшно".

Он несколько лет ждал возможности поговорить с ним, услышав его.

- Уведите собаку со взлётной полосы! - судорожно вскрикивал дед, раздражая нервные окончания врача, будто соскребая вилкой с тарелки глупость его.

-Ваш дед служил в авиации?
- Нет, в пехотной девизии, - глупо улыбнулся молодой человек. Друг деда. Внук. Жизнь. Продолжение.

Лето взорвалось тополиным пухом.
Врач милосердным росчерком что-то пробубнил в бумагу и ушёл, чихая.

Оборотень в купальне.
следовать
kakoeoblako
Я не помню, кого я
Последнего так жарко любила.
Любила ли?
Влюбляла ли?
Опаивала ли?
Успокаивала.
Испуганно,
Робко почти до дерзости,
Истово,
До зверства.
Исступленная,
Пленная,
Смелая узница.
Осмелела ли?
Смолою дышащая,
Бедрами дрожащая,
Ничем не дороже
Дорожной девки,
Даже дешевле.
Дешевле – честностью,
Искренностью,
Извергающей пламенно
Нежно ли?
Вряд ли.
Купаниями, пролесью,
Изморозью,
Купоросом и витражами церковными,
Всеми
Владеющая.
Овладевающая ли,
Или растворяя глазурь
И ракушки
Между.
Между сердцем спокойным
И влажными волосами.

Проверочная работа с песочными часами.
следовать
kakoeoblako
Я выпиваю.
Я веселею!
Кукол леплю из Прометея.

Плечи из легких,
Глаза из почек,
Нежное платьице
В алый цветочек.

Побагровела,
Раскраснелась, как в бане-
Селезенку сложно
Использовать пьяной.

Но я справляюсь!
Веселею!
Перепачкавшись,опустела.
Прометей - это я.

Ту,что не пишет. Будет бить Пастернак.К той,что не спит придет Набоков.
следовать
kakoeoblako
ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ЖЕНЩИН В СОЛЬ,
ИЛИ ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ЖЕНЩИНЫ В СОЛДАТЫ.

Если несколько дней-часов-недель,месяцев сложить в одну фразу, то она
пульсировала бы одной-единственной идеально сложеной цитатой:
"...И дольше века длится день,
И не кончаются объятья".
Откуда это во мне этот Пастернак?
И почему он во мне так долго?

День этот начинался когда-то в нервном знаковом ноябре,
когда ожидания и решения про всю жизнь и про себя были приняты,
потому что очень надоел потуберантный период легких мыслей
и весомых ресурсов (сколько весит одна светлая голова и пара грудей?).

Раз - встреча! Раз - просьба! Раз - роскошная работа! Раз - интересно,сложно!
Раз - я справлюсь! Раз - я смогу! Раз - меня проверяют,испытывают!
Два...А вот на два у меня не сбывается..
Самосохранение. Два.
Была бы на раз еще личная-уличная, развеселая-постельная,
немая-буквопроизводительная жизнь?
Раз! Раз! Раз! Раз! Этот марш не про любовь!

Совершенно незачем было представлять и взбивать до невесомой пенки невыносимую плотскую влюбленность, ту самую "...соблазн,сладкая пыточка,зуд,безумная надежда",зная, что у меня все сбывается.
И гордо нести в себе то,что сбылось.
Особенно элегантно доводя своим спокойствием состояние неловкости, и даже
легкого стыда до мучения, сродни религиозному, когда боль и ожидание приносят
покой.
От яблок и намеков до состояния выматывающего труда, как морального, так
и физического на подавление разрядов обладания. Не желаю.
Желаю только одного - ближе,чаще, не беспокоить, но присутствовать.
Не удушать,
а незаметно заботиться.
Не вижу разницы, не слышу раздражения и никому ничего не говорю.

Но нельзя сиять, не сгорая.

И вот уже перестают звонить тоскующие друзья.
И я уже никому не помогаю.
И начинаю требовать у близких тишины.

Только работа. Только работа. Только работа.
Желанное погружение в киносферу произошло настолько резко,
что я не сразу начала захлебываться.
Мне всего было мало.
И были ночи без сна,
когда аналитика и гнет неведанных терминов рождали
инициативу.
И краткая похвала, и силы, и критика.

И вот, я - паяц.

Но для паяца настал день, когда он забыл про костюм,
потому что не спал, пошел в город, не одев
повседневного платья и не смыв грим.
Он был чуть
взлохмачен, слегка похмелен и весьма внимателен.
Настолько внимателен, что зашел наглотаться
знаний на площадь, где торговали рыбой. Он узнал все о рыбе.
С площади он ушел в библиотеку. Там он узнал все о лжи.
А из библиотеки - в парламент. Там он узнал все о правде.
А из парламента - в храм.Там он узнал все о людях.
Но не не узнал ничего о себе.
И прошел год, но он не заметил этого.
Он стал тоскливо бледен, землисто грустен и
совсем помят.

Он иногда замечал, как смотрят на него удивленно те
люди, что смеялись раньше услышав его шаги,
его смешные звонкие шаги.
Паяц где-то под блекло-ярким
мокрым колпаком недолго что-то вспоминал,
выкрикивал что-то из старых реплик.

Паяц оглядывался, но на его прежние способности убавились,
уменьшились,почти растаяли.
И не осталось в нем ни красоты,
ни силы.
Паяц знал, что его жертва не стоила улыбок.Тех улыбок.

Но паяц не знал ничего о себе.

Ведь не всегда из хорошего паяца появится достойный стратег-генерал,
а иногда случается,что он просто дурацкий солдат, что спит
в прелом костюме паяца и глотает олово со всеми.
И день закончится. И паяц ляжет умирать.

Но проснется вместе со всеми, чтобы глотать олово,
стараясь забыть обо всех своих прыжках и пантомимах.

Из жизни одного гимнаста.
следовать
kakoeoblako
Уютная квартира. Вечер.
Следы совместного проживания мужчины и женщины.
За столом сидит чуть сутулый, объемный мужчина за тридцать лет.
Рисует что-то под точечным свето настольной лампы, бьющей шестьюдесятью ваттами на плоскость стола, белые листы бумаги и черные гелевые ручки у него в правой руке
истерично машут хвостиками. Инженерные словари. Медицинские справочники по физиологии. Биография о Гуддини.
Его пальцы превращются в самостоятельно существующую часть,
пять пухлых пальцев словно отделяются от кисти руки, когда он рисует.
Они ловкие, гибкие, их моторика быстрее реакций головного мозга
- Я смог.... Это будет базой для моего выступления! - восклицает он в темноту.
В комнату стремительно заходит женщина.
По ее походке видно, что как бы он не была занята, ее смешливость и чувство юмора заходят раньше ее.
- Я! Я всё слышала! - она подходит и обнимает его, - Мой жиропупсик выгнет тельце для любителей острых ощущений. Но я позаботилась о твоей амортизации, у меня там на кухне очередное творение, которое унизит любого диетолога!
Он нежно улыбается, склоняя голову, утыкаясь в ее внутреннюю часть локтя, там где кожа нежнее интимной.
- Пошла вон.
- Тебя, что, пригласили на репитицию?!
- Пошла вон, Татьяна.
- Но три года....
- Прекрати, уйди, исчезни...
- Я делала всё, что ты хотел. Я не виновата, что ты склонен к соблазнам, а не работе. Но я люблю тебя!
- Татьяна Анатольевна, вали отсюда.
Он звонит в дешевое такси, долго выяняет как скоро будет машина за очень небольшие плюс двадцать рублей деньги.
Татьяна в домашнем платье, которое праздничнее любого повседневного обычной женщины, с аккуратно накрашенными губами, в тапочках на бесшумных деликатных каблучках удаляется на кухню, и чуть сильнее виляя бёдрами, возвращается в комнату с бокалом вина.
- Я дала Ване курицу, которую приготовила на ужин, - холодно произносит она.
- Но Ваня - попугай, он был настолько голоден? - устало отвечает мужчина.
- Значит, теперь, Ваня - каннибал, или как там это орнитологи называют, погугли ночью, - парирует Татьяна, изгибая губы в ретро-улыбке кинозвезл пятидесятых. Расстёгивает наручные часы, выкладывает их на стол. Смотрит на них.
- Часы наручные одна штука. Приобретены в антикварной лавке, командирские, ремешок переделывался четырежды, пока ты не поняла, что он должен быть бежевый. Протоколирую, - холодно говорит он.
- Туфля женская 37, 5. Куплена, точнее добыта в Милане, во время гастролей. На завтрак мы ели что-то типа пончиков с абрикосом. Точнее, ты пила третий эспрессо, а я ел. Тань, а где вторая?
Татьяна стремительно передвигается по комнате и вне ее, извлекая из шкафов и с полок памятные вещи. Мужчина сидит ровнее, плечи выпрямлены.
Записывает одну за другой вещи, которые стали знаковыми за три года.
Раздается звонок, он уточняет номер и марку машины такси.
- Татьяна Анатольевна Купчина, вас ожидает такси марки Пежо, номер пятьсот шестьдесят восемь...- он наконец оборачиватся через левое плечо на сожительницу - Танюша...
Ее в комнате нет. Пространство завалено вещаеми, но среди них нет ни одной женской.
- Алле оп! - говорит он тихо, но восклицательно.
Встает, ложится на полу, подтягивает ноги к подбородку.
Эмбрион в хаосе, никакой околоплодной защиты.

Утро. Стандартный звонок Нокии.
Мужчина просыпается. Смотрит на телефон, но это не звонок, а будильник. Он шарит рукой по кровати, натыкается только на вторую подушку.
Недовольно просыпается.
Спускает ноги на пол, сидя на кровати.
- Режим, - говорит он самому себе.

Неделю спустя.
Он уныло жует листья рукколы, расчерчивая с помощью линейки что-то за рабочим столом.
- Руккола, руккола....Гусеничник, по-нашему то...

Две недели спустя.
Он быстро выходит из местечкового магазина, оглядываясь внимательно и подозрительно по соронам, несет пакет так, будто он несет его больному, не имеет к нему отношения.
Зайдя в квартиру, медленно расстегивает куртку, вожделенно постанывая "Таааняааа...".
В расстегнутой куртке и уличной обуви заходит на кухню, наклоняется, достает из морозилки семейную рамочку, заиндевевшую, на картинке Таня и он.
Достает полбатона ярко-розовой колбасы, снимает с нее шкурку, ставит фотографию так, чтобы она смотрела на него и вгрызается в колбасу, как в яблоко, оставляя бороздки от зубов, которые вполне могли бы стать стоматологическим слепком. Для потомков.
Яростно продолжает, глядя на фотографию.
Достает майонез.
Открывает его выдавливает его себе в рот.
Берет нож.
Остатки с его помощью сдвигает к дозатору, высасывает из.
Судорожно плачет.
Достает тертую морковь, заедает ею грех, утомленный как после прелюбодеяния.

Арена цирка. Мужчина выходит, его приветствует режиссер.
- Серафим Яковлевич! Как хорошо, что вы пришли, как дела ваши? Как Танюша?
- Здравствуйте, Анатолий! Моя семья из одного человек привествует вас!
-.... Таня... А жаль.. А что же вы без костюма, Серафим Яковлевич, у нас действительно
не хватает нового комического номера...Хотя, к чёрту костюмы, клоуны всем надоели!
Ломаем стереотипы, я скажу костюмеру, мы пойдем подальше от стандартного восприятия!

Серафим прерывает идейную лихорадку режиссера. Смотрит не на него, а на купол.
- Я...Я пришел с новым номером, не комическим...Я хочу быть гимнастом, я готовился.

Пространство провисает. Время превращается в долгий свет рамп. Сверху и долго-протяжно
падает вниз...

(не закончено)

Циничное руководство как потратить жизнь.
следовать
kakoeoblako
Я не буду любить тебя вечно,
Я не буду зимним утром сидеть на коленях,
Мне не будет отчаянно скучно,
Когда в мире настанет темень.
Успокаивать и гордиться,
Целовать,прощать,наслаждаться,
И доказывать что-то в трубку,
Лгать до бессознанья –
Не буду.
Я не буду ничьей женою,
Мне с собою бывать приятней.
На мне закончатся поколения.
Мной в роду поставили точку.
Потому я не вижу смысла
Тратить жизнь одного человека
Не на тексты,анализ и похоть,
А что-то другое,живое.

Портрет.
следовать
kakoeoblako
Им все интересно.
Они острые, внимательные и стремительны во всем.
Они собираются о вечерам для того, чтобы работать.
Они не спят по четверо суток.
Они все время что-то заряжают, ноутубук, или Айфон.
Они отвечают на звонки по работе даже в четыре часа утра, будучи на коцерте
делают правки дизайнеру, и успевают флиртовать.
Они не хотят воровать. Они хотят работать.
Они выпутываются из абсурда, ворча на инфантильность и безответственность людей на
двадцать лет их старше.
Они расстариваются и ноют по 20 минут. Больше у них нет на это времени.
Лишь пара постов с лирической грустной музыкой напоминает, что у них есть еще и рефлексия.
Они воспитывают своих родителей, менее адаптированных к этой жизни.
Раньше в их возрасте десять лет назад были концерты и клубы, обсуждение стиля, и влияния
наркотиков. Теперь - тусовка раз в месяц-полтора и умение использовать похмелье для продуктивной
работы.
Их развлекает только образование - тренинги, лекции, семинары.
Они не женятся. И не выходят замуж. Все их любовные истории происходят внутри среды.
Они открывают свой бизнес. Запускают проекты.
Они ничего не боятся.
Им 20 лет.

Пока умирает хомяк.
следовать
kakoeoblako
Умоляю, люди,не дарите детям хомчков.
Я приехала из Киева как раз для того, чтобы застать подареного год назад джунгарского хомка по имени Свинка,
в старости и болезни.
Я люблю смотреть, как умирают срезанные цветы.
Люблю применять садистские методы к своим героям и фаворитам, проверяя их на волю и взаимность ко мне.
Поэтому правило: никаких канареек, хомчков и прочей маложивущей живности.
Собаки.
Собаки.
Или столетний попугай-ара, который проживет с несколькими поколениями семьи.

Я хочу.
следовать
kakoeoblako
Я хочу убивать тебя
Часто и долго.
Повторять все убийства по-разному:
Утопить, удушить,
И зарезать
Отравить
Уничтожить бутылками
Твоими же.
Я желаю
Греха кровавого
С отвращением
К имени собственному.
Я – опора твоя
В твоем мире
склизком и гнилостном
Без морали,
Но с падалью.
Я - владелица,
Я - кормилица,
Ты юродивый,
Жалкий,
И гадостный.

По привычке веду себя
Как красавица.
И улыбки, и взгляды,
И публика, и острый психоз.
Только прячется, жмется
Уродец мой внутренний
Во всех садах и парках,
Где его я выгуливаю.
"Эй, ты, карлица,
Эй, альбинос,
Эй, хромая и нищая,
Спрячь вагину от нас,
добрых молодцев,
Мы смотреть не хотим,
Мы отворачиваемся.
Нам все равно" - кричат мне люди.
А я прячу в прозрачное,
Нежное, искренное,
Во все сердечное,
Что всё больше моя родина
Обнажается.
Выворачивается.
Истекает предсмертными соками.

Моя мама. Вивьен.
следовать
kakoeoblako
Я родила тебя из необходимости.
Когда ты был еще совсем маленьким во мне, а я еще совсем замужем и нищая, я собрала с трудом много фунтов в долг. Чтобы сделать аборт.
Было одиннадцать утра. Очень влажно и промозгло.
Меня мучил токсикоз первого триместра.
Мой муж снова не являлся домой, снова и снова, в этот раз - уже четвертую ночь.
Я не скучала по нему.
Ведь вместе мы были не менее нищими, чем я одна.

Я накрасила безымянным пальцем себе веки фиолетовыми тенями, посмотрела в мутное, сейчас винтажное, а тогда - просто зеркало из кучи старьевщика.

Мое лицо было опухшим, неверно бледным, будто подушка из дешевого хостела, от которой все ночные ее партнеры получали максимум, пользовали ее висками и ягодицами, снами и похмельями.
Перья под кожей моего лица смялись в комки и неприлично вырисовывались на прямоугольнике-овале бывшей формы. Подбородок опал и потерялся в складках шеи.

У меня никогда не было вариантов стать красивой. Светиться беременностью.
Моя внутренняя Мадонна всегда хлестала пиво с виски, хрипло смеялась и оголяла грудь, потому что не умела танцевать по-другому.

Моя внутренняя Мадонна была дочерью почтового клерка, с множеством братьев и сестер. Вас никогда не удивляла плодовитость союза почтовых клерков и домохозяек?
Бывает же сочетание социальное, которое необходимо предусматривать государствам с демографическим кризисом.
Не допускайте законодательством размножения,спровоцированного льготами и выплатами, людей среднего достатка.
Поощряйте только тех, кто не видит ничего, кроме перспективы подработки в рождественские праздники и пору отпусков коллег,
кто радуется вещам и продуктам с самой большой скидкой.
Кто не умеет просить.
Кто терпит-живет, и по-христиански добродетелен.
Кто ночью, в полнейшей темноте, под засыпающих старших детей, делает поступательными движениями существо, которое не может себе позволить.
Роскоши многодетных не могут позволить себе обеспеченные люди. Ответственность перед совершенным сексуальным актом несут лишь те, кто думает про излишества.
Кто ходит в кино, ужинает по пятницам в ресторане, кто ездит в отпуск на лазурное море и полгода думает,как это повторить.
Те, кто изнашиваются в бытовых хлопотах и работе, рожают. Восемь детей в бедном квартале старого провинциального городка Голоссоп.

Моя внутренняя Мадонна не пошла со мной на аборт. Поэтому я брела совсем медленно, будто специально опаздывая, хотя знала что меня дождется равнодушный врач, чтобы выскребсти из меня чуть-чуть жизни.
Моей двойной параллельно развивающейся жизни.
Но я не хочу быть собственником своего ребенка от так и невозлюбленного мужа, просто потому что я питала его и наши сердцебиения были прямо взаимосвязаны. Я никогда не хотела притяжательных местоимений - мой, моя, мои.
Я была одета в два шарфа крупной взяки и свитер, который пах псиной от влажности, хотя мама вязала его из овечей шерсти. А как пахнут влажные овцы?
Мои глаза остро слезились, не от чувств, а от холода и иногда искажали улицы до четкости слезы. Но я сдерживала в себе слезы. Я верила только анестезию и мнимую дороговизну операции аборта.
На одной из улиц я остановилась возле стеклянной витрины. Солнце было мутным, небо было серым, витрина была яркой. И мной завладело изумрудное пальто.
Казалось, будто оно смотрит на меня свысока, но милосердно. Будто бы Роллс Ройс остановился возле меня, открылось окно и с заднего сиденья на меня упал взгляд, но так хорошо запахло теплом, роскошью и спокойствием, что я едва сдерживаю себя, чтобы не засунуть свою всклокоченную дурную голову внутрь машины со словами :"Простите, я просто хочу запомнить, как пахнет Роллс Ройс внутри.".
И вот изумрудное пальто смотрит на меня, а я - на него.
Оно сочится. Умопомрачает своей стеклянной близостью. Есть такая профессия - оформитель витрин. И они, люди этой профессии должны быть гениальнее тех, кто вывешивает картины в галереях.
Потому что витрина - это вечная память желания.
Если выбрать неверную вещь или просто дурно одеть манекен, то ты стеклянного желания никогда не возникнет у прохожих.
Они не будут вспоминать вечерами эту одежду, не будут дарить туфлям, платьям, кольцам, жакетам истории о том, как желающим было бы в них хорошо и какие бы истории могли бы произойти в этой паре.
Я и изумруд. Что со мной редко бывает, я перевожу взгляд на ценник,висящий на правом рукаве пальто. Он изумленно совпадает с суммой, которая у меня с собой. Для.
Хорошо, что моя внутренняя Мадонна осталась дома. Потому что она бы сейчас сплюнула на землю, и выхватив в ближайшем открытом утром баре двести виски, умчалась бы в Лондон.
Это так хорошо, что я без сомнений захожу в магазин под сонными взглядами продавцов прикасаюсь к нему, к пальто, руками-пальцами-губами. Смело иду к прилавку и протягиваю пачку банкнот, тесно, будто корсетом, перетянутых резиновыми объятиями.
Просто, очень просто в этом мире обладать.
Еще проще купить пальто, родить сына и уехать из мутного солнца в Лондон.

?

Log in