Екатерина О. kakoeoblako

Previous Entry Share
Разучите сентиментальность без смайликов и иронии.
следовать
kakoeoblako
В маленькой комнате человек лежал под одеялом.
Человека было совсем немного,
а одеяло по-матерински пышно пыталось скрывать его худобу и малость.

- Уведите собаку со взлётной полосы, уведите собаку со взлётной полосы, уведите! - с надрывом,
тонким сипящим голосом, просил человек.

Если бы нужно было выучить трагический русский язык актёру в одно предложение,
ему стоило бы находиться в этой комнате, нет, не в больнице, не в хосписе,
а именно в этой комнате, где лежал уже несколько лет старик.

Его тело, негодное к жизни, лишь к жизнедеятельности,
его разум, скользящий по поверхности в том умопомрачительном полёте,
что дан лишь пьяным и умалишённым.
Его разум, что так отчаянно пытался транслировать звуки,
лишь случайно складывавшиеся в предложение,
и он повторял их снова и снова,эти букво-звуки,
интуитивно понимая, что это тот самый язык,
на котором он раньше думал, а сейчас лишь говорит.

В маленькой комнате был июнь.
Тот невыносимый июнь Петербурга, что ,кажется,
объясняет жестокость писателей Латинской Америки.
Влажно и душно одновременно. Окно открыто, но свежести нет.
Свежести не будет, даже
если открыть не ставню, а вырубить окно во всю стену.
Воздух замер, как в пресс-папье и солнце медленно плыло, издеваясь
над убогой обстановкой квадратных метров, приравненных в жилищной стоимости
к славному городу Парижу.
Видал ли дед Париж? Хоть на фотографиях, хоть в словах Ремарка? Видал ли дед Париж?

Сегодня глаза его уже почти не видели, слух его был слаб, обоняние и вовсе отказало,
будто это то самое чувство, что отказывает из благоговения перед дряхлостью,
потому что ни один человек не вынес бы запаха собственного старого тела.
Так как пахнет старик, не пахнет ни один загадивший подгузник младенец,
ни много суток пьющий алкаш, утопающий сладостно в своих испражнениях,
ни немытый бродяга, что впитал с удовольствием всю прогнившую пищу и
сладость теплого угла у батареи в подъезде,
ни одинокая женщина, что растворяется в душном,
аммиачном мире десятков не нуждавшихся в ней котов и кошек. Кошек и котов.

Тело отказывалось принимать пищу, старик весил от силы килограмм сорок.

- Уведите собаку со взлётной полосы, - умолял он сочащиеся цветом пятна,
что плясали вокруг него с неизъяснимым гулом.

В комнате танцевали разговором вовсе не пятна, а двое мужчин,
один - родственного образца, другой - врачебного.
Они все втроем не могли глядеть друг на друга ясно,
шесть пар глаз были наполненны незрячестью.
Каждый - своей.
У того, что называл себя врачом была незрячесть сердца,
да еще и аллергия. Он чихал, уже почти не извиняясь,
умудряясь дежурное "Простите" втиснуть между зудящим вдохом и сладостным залпом.
Врач был милосерден, но весьма глуп.

Тот, что был близок, что много лет отчаянно пытался сдержать
невеликими, бытовыми подвигами деда от неразумной смерти.
Он хотел поговорить с ним, много лет он так хотел поговорить с ним.
Впервые, в тот день, когда пришел врач он услышал эту фразу про собаку.
И это была история. Целая история, что рассказывал ему дед.
Он опустил глаза, сначала левый, а потом правый, разглядывая пол.
А потом поднял из вместе, он понял, что его сухие глаза стали наполняться
слезами.

В сознании старика раздался вой "Мессершмидта".
- Он не узнает вас. Он не узнает вас. Вам нужно оформить опекунство,- говорил врач.
Голос врача не был похож на самолёт. Врач тоже не был похож на самолёт.

- А? Что?- глупо и счастливо улыбался внук.

Он варил картошку, он делал пюре, он сливал первую воду от закипевшей гречки,
потому что гречка - очень грязная крупа, а его дед и так наелся грязи.
Он познакомился с телом старого мужчины, он перестал бояться его почти атрофировавшихся мышц,
и залитых будто молоком или самогонкой глаз, и нежно-дряблой кожи, и даже сморщившихся гениталий,
что внушают ужас.
"По образу и подобию...Нет, быть такого не может, я не похож, я не буду никогда таким,
со мной не случится старость, я не хочу, мне страшно".

Он несколько лет ждал возможности поговорить с ним, услышав его.

- Уведите собаку со взлётной полосы! - судорожно вскрикивал дед, раздражая нервные окончания врача, будто соскребая вилкой с тарелки глупость его.

-Ваш дед служил в авиации?
- Нет, в пехотной девизии, - глупо улыбнулся молодой человек. Друг деда. Внук. Жизнь. Продолжение.

Лето взорвалось тополиным пухом.
Врач милосердным росчерком что-то пробубнил в бумагу и ушёл, чихая.

  • 1
Ты начала Писать.

  • 1
?

Log in